Где заканчиваются права кавказской женщины? Разбираем высказывания адвоката Калоя Ахильгова

Известный ингушский адвокат Калой Ахильгов дал почти двухчасовое интервью YouTube-каналу «Между нами». В одном из блоков он говорил о женщинах на Кавказе: о побегах из семей, разводах, детях, повторных браках и равноправии. Ахильгов несколько раз повторил, что «убийство чести» — преступление, что женщина имеет право на развод, а взрослый человек сам отвечает за свой выбор. Но вместе с этим он объяснял, почему даже из плохой семьи женщина не должна уходить, почему после развода ей не стоит оставлять детей при себе, если она снова выходит замуж, и почему мужчины и женщины «по умолчанию» не могут быть равноправными.

Корреспондентка «Свободы (не) за горами» Аида Магомедова считает, что такие слова особенно опасны, когда их говорит известный адвокат, образованный человек с репутацией правозащитника. В этом тексте она разбирает главные аргументы Калоя Ахильгова.

«Не весь Кавказ» 

Разговор с Калоем Ахильговым о положении женщин на Кавказе ведущая Наталья Голикова начала с дел Седы Сулеймановой и Лии Заурбековой — двух историй, в которых совершеннолетних женщин пытались вернуть родственникам вопреки их воле. Голикова сказала, что в России есть регионы, где федеральный закон словно перестает работать, если речь идет о женщине, которая уходит из семьи.

Седа Сулейманова сбежала от семьи, потому что боялась принудительного брака. В Санкт-Петербурге ее задержали и вернули в Чечню. После этого, по данным правозащитников, она могла стать жертвой так называемого «убийства чести». Лия Заурбекова в мае 2024 года оказалась в московском отделе полиции, пока ее родственники стояли у входа и требовали выдать им девушку. Есть и другие громкие случаи. 

28-летняя ингушка Марина Яндиева обратилась к правозащитникам из-за систематического домашнего насилия. После этого семья Яндиевой взяла в заложники и угрожала убить мужчину, который просто довез Марину до безопасного места. Алие Оздамировой было 33 года. Она уехала в Грузию из-за угроз со стороны семьи, но, по данным СК SOS, ее вернули в Чечню, а через два дня похоронили. Такие истории становятся публичными редко, потому что огласка может сделать положение женщин еще опаснее. 

«В Ингушетии моя родственница с тремя детьми в один день исчезла. Потом выяснилось, что она уехала за границу. Она говорила, что муж плохой, наркоман или ненадежный. Но кто дал ей право решать за детей? По местным меркам женщина, которая не хочет жить с супругом, должна сказать родителям: “Он пьет, употребляет наркотики, я хочу развестись”. После этого запускается развод, определяется, с кем живут дети, кто их содержит, и дальше делай что хочешь. Но если жена исчезает за один день, очевидно, что ей кто-то помог и “присел на уши”», — сказал Ахильгов, намекая на то, что некие третьи силы обманывают девушек и забирают их у семьи. 

Адвокат рассуждает так, будто родители, которым девушка пожаловалась на мужа, автоматически поверят ее, не заставят терпеть ради детей и не начнут договариваться с семьей мужа за ее спиной. Как будто в той же Ингушетии, откуда родом и сам Ахильгов, перед браком девушкам не дают наставление: «Что бы ни было, терпи, потому что возвращаться тебе некуда». В реальности же жалоба на насилие часто сама становится новым поводом для давления на женщину, ведь она «вынесла сор из избы». 

Если насилие исходит от отца, брата или мужа, обращаться к семье или местным авторитетам бывает даже опасно. При этом многие девушки не хотят, чтобы их отцов, братьев или мужей сажали, а хотят возможности жить безопасно. Поэтому правозащитники, к которым обращаются такие женщины, обычно пытаются сначала найти менее рискованное решение. По словам Александры Мирошниковой, которая представляет Кризисную группу СК SOS, побег — это всегда крайняя мера, которой правозащитники готовы воспользоваться только при полном отсутствии других вариантов и при угрозе жизни и здоровью человека.

«Если есть хоть какой-то шанс решить ситуацию иначе, мы рекомендуем им воспользоваться: не из соображения сохранения семьи или чего-то подобного, а из соображений безопасности самой девушки, потому что побег может существенно повысить ее риски. Если, допустим, девушка подвергается каким-то ограничениям и решается на побег, а тот оказывается неудачным или ее находят позже, это может привести как к ухудшению ее ситуации, так и к расправе над ней. В таких случаях лучше сначала испробовать всевозможные другие опции», — объясняет Александра Мирошникова, представительница Кризисной группы СК SOS, которая помогает ЛГБТК+ людям и женщинам на Северном Кавказе.

Также Калой Ахильгов говорит, что распространять такие случаи, как у Седы Сулеймановой, на весь Кавказ — некорректно. Северный Кавказ действительно разный. В Ингушетии, Чечне, Дагестане, Осетии, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии живут разные семьи и разные люди. Есть мужчины, которые защищают дочерей, помогают сестрам учиться, спокойно принимают разводы и не считают женщин собственностью семьи. 

Но Калой этим уточнением пытается уменьшить проблему. При этом, даже если бы таких историй было десять, это все равно на десять больше, чем должно быть. Взрослую женщину не должны возвращать родственникам с участием полиции. Девушка не должна исчезать после того, как ее увезли домой. Человеку, который помог женщине уехать от насилия, не должны угрожать смертью. И главное — за такие действия должно последовать наказание по закону. Но люди, которые могли быть причастны к исчезновению и убийству Седы Сулеймановой, не понесли ни юридической, ни репутационной ответственности.

Позор как механизм контроля

Объясняя, почему семьи пытаются вернуть сбежавших девушек, Ахильгов сказал, что для кавказского мужчины уход дочери из дома — это позор на поколения. 

«Когда кавказский мужчина смотрит на то, как русская женщина унижает своего супруга, в его конструкции мира это невозможная вещь. Такого не существует в его картине мира. Ровно так же не существует в его картине мира, например, то, что дочь может уйти из дома. Для него это неприемлемая вещь. И если дочь ушла из дома, мы сейчас не говорим про причины, может быть, было насилие, но дочь, если ушла из дома, для него это позор, осуждение, на поколения вперед стыд для его семьи. Что сделает человек, который знает, что будет с ним, если от него дочь так ушла? Он будет пытаться ее вернуть, иначе он не хозяин своего дома, иначе он не мужчина, иначе он не человек, и его никто не будет считать за достойного человека. Нельзя это не учитывать, когда мы говорим про такие вещи», — рассуждал Ахильгов. 

Такой контекст действительно нужно учитывать, но не для того, чтобы оправдать семьи, которые возвращают девушек силой. Наоборот, он показывает, почему побег для женщины может быть опасен. Если в семье уход дочери воспринимают как позор для отца, то на первый план выходит уже не то, почему она ушла и что с ней происходило дома. Важнее становится, что скажут родственники, соседи и другие мужчины. 

Дальше Ахильгов говорит, что девушки, которые «дальше собственного села или района никогда не выезжали», сбегают из дома «под чьим-то влиянием». Затем они оказывают в других странах и якобы лишаются поддержки тех, кто помог им сбежать, и начинают «бомжевать», а вернуться домой уже не могут. Вот как на это отвечает представительница Кризисной группы СК SOS Александра Мирошникова:

«Беспокойство за дальнейшую судьбу людей отчасти оправдано: многие действительно сталкиваются с трудностями при попытке построить новую жизнь. Не только из-за нехватки опыта, но в том числе, например, из-за психологических травм, которые мешают жить дальше. А организации действительно неспособны обеспечивать подзащитных годами. Но на моей практике гораздо больше проблем с поиском работы и бытом возникает не у женщин, а именно у мужчин по целому ряду причин: от привычки, что быт лежит на женщинах, до болезненной утраты прошлого уровня жизни. Девушки же, напротив, чаще подзащитных-мужчин готовы работать и учиться, а к ведению быта они уже привыкли, и это не вызывает у них трудностей. Поэтому убеждение, что сбежавшая девушка с Северного Кавказа непременно окажется на улице, а вот мужчина точно будет обеспечен, — это просто миф». 

Затем Калой Ахильгов отметил, что «каждый случай нужно рассматривать индивидуально», но при этом он не оправдывает побег из дома даже из-за насилия. Однако и убийства девушек он называет «100% преступлением с точки зрения закона», и этому, по его словам, нет оправданий. Конечно, спасибо известному адвокату, что он против убийств чести, но в его логике женщина снова оказывается человеком, который не может оценивать риски и принимать собственные решения. В том же интервью Ахильгов сомневается, что среди беглянок есть люди старше тридцати: по его мнению, у таких женщин уже есть семьи, дети, быт и ответственность, поэтому им «есть чем заняться» и у них не возникает мыслей куда-то уехать.

Дети после развода

Ахильгов говорит, что по «кавказской традиции» ребенок до определенного возраста может оставаться с матерью, но если мать выходит замуж снова, ребенок должен перейти к отцу. По его словам, на Кавказе чужой мужчина не будет воспитывать чужого ребенка, а отец не отдаст своего ребенка в дом другого мужчины. Когда ведущая заметила, что женщину ставят перед выбором между ребенком и личной жизнью, Ахильгов ответил, что никто не запрещает ей выходить замуж. Она может выйти замуж и видеться с ребенком, но воспитывать его в доме чужого мужчины не будет. 

В качестве примера он рассказал о бывшей жене своего двоюродного брата: она вышла замуж, а сын остался с отцом. В качестве еще одного аргумента, адвокат говорит, что в ингушском и чеченском языках нет слова «отчим». Но в ингушской бытовой речи нет и такого же прямого аналога слова «мачеха»: новую жену отца называют «женой отца». 

На практике также ребенок после развода часто остается не столько с отцом, сколько с семьей отца: бабушкой, тетей, сестрой, новой женой. История Аиши Ажиговой показывает, чем это может закончиться. Семилетнюю девочку из Ингушетии истязала тетя по отцу, из-за побоев ей ампутировали часть руки. Ее мать рассказывала, что родственники со стороны бывшего мужа отняли у нее дочь после развода. 

«Право есть, но я его не поддерживаю»

Следующий блок интервью касался самоопределения и равноправия. Ведущая спрашивает Ахильгова, поддерживает ли он право женщины жить так, как она хочет, учиться, уйти от мужа. Он отвечает:

«Право женщины на самоопределение и то, что вы перечислили, — это разные вещи. “Хочу уйти от мужа” — это разве право на самоопределение? Окей, у нее точно есть право подать на развод. В отличие от стереотипа, который сложился, что якобы женщина не может развестись, только мужчина может, я официально заявляю вам как мусульманин, как верующий человек, что у женщины есть право на развод. А жить так, как ей нравится… Есть случаи, когда женщины, неважно, после развода или не будучи замужем, уезжали из региона, жили, как они хотят. И мужчины есть такие, к сожалению, которые живут непонятно как. И, конечно, для мусульманина, для кавказца то, что ты видишь, оно немножко не ложится в картину твоего мира».

Ахильгов после этой истории потерял должность, но не потерял право на жизнь в ингушском обществе. Он остался адвокатом, продолжил публично выступать, давать интервью, комментировать громкие дела и рассуждать о морали. Для ингушской женщины похожий скандал почти наверняка закончился бы намного хуже. В обществе, где женщин преследуют даже за побег от насилия, фотографии, которые «не ложатся в картину мира» кавказского мужчины, могли бы стать поводом едва ли не для линчевания. 

Дальше Ахильгов говорит, что в его картине мира мужчины и женщины «по умолчанию» не могут быть равноправными. Подтверждение этому мы увидели и в истории самого Калоя… Женщина, по его словам, имеет право на содержание от мужа и на собственные деньги, мужчина не должен лезть в ее кошелек. Зато мужчина может рассчитывать, что дома будет «чисто, уютно и вкусно», а жена будет следить за детьми и быть для него опорой. Внутри одной семьи взрослые люди могут, конечно,  договориться о любой модели ведения быта. Вопрос скорее в том, как такая позиция сочетается с профессией адвоката? 

Если адвокат публично говорит, что мужчины и женщины «по умолчанию» не могут быть равноправными, это неизбежно вызывает вопрос: а видит ли он своих доверительниц такими же полноценными субъектами права, как доверителей-мужчин? Будет ли он одинаково относиться к женщине, которая хочет уйти от мужа, оставить детей при себе, работать, жить отдельно от семьи или защититься от родственников, если в его собственной картине мира такие решения выглядят неправильными? 

«Тезис “мужчины и женщины не равноправны” плохо стыкуется с базовой нормой Конституции: ст. 19 Конституции РФ прямо говорит, что мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации, — комментирует слова Ахильгова юрист, с которыми поговорила «Свобода (не) за горами». — Адвокат, конечно, имеет право на мнение и свободу слова, но когда он публично говорит о праве, от него ожидается не воспроизведение стереотипов о “месте” мужчин и женщин, а точность и уважение к принципу равенства, закрепленному в Конституции. По адвокатской этике это не обязательно автоматически дисциплинарное нарушение, но повод для вопросов есть. Адвокат обязан соблюдать Кодекс профессиональной этики адвоката, а ст. 7 закона об адвокатуре прямо закрепляет такую обязанность. Если публичное высказывание адвоката выглядит как оправдание неравенства или дискриминации, это может восприниматься как подрыв доверия к профессии, особенно когда человек говорит не просто как частное лицо, а как адвокат».

Отдельно Ахильгов говорит о работе женщин и приводит в пример собственную семью. По его словам, пока дети были маленькими, он сказал своей жене: «Нет, ты не работаешь», несмотря на то, что она хотела. Когда дети выросли, она, по его словам, получила возможность выйти на работу. Ахильгов объясняет это «приоритетами»: если муж обеспечивает семью, то женщина с маленьким ребенком должна быть рядом с ним, а не строить карьеру.

Такая схема быстро превращается в ловушку. Финансовая зависимость делает женщину уязвимой. Если она годами не работает, у нее нет собственного дохода, накоплений, профессионального опыта и жилья. В такой ситуации от бездомности ее может отделять один крупный конфликт с мужем: сегодня он еще обеспечивает ее, а завтра выгоняет из дома и оставляет без детей, ведь у нее нет денег, жилья и устойчивой работы, чтобы их содержать. Поэтому запрет на работу лишает женщину не только карьеры, но и возможности уйти, если дома становится опасно.

«Штамп в паспорте ничего не дает»

В разговоре о многоженстве Ахильгов говорит, что штамп в паспорте сам по себе ничего не решает. По его словам, если есть брачный договор, завещание или религиозное свидетельство из муфтията, вторую и третью жену можно защитить юридически. Для адвоката это странная позиция. Ведь именно с государственной регистрации брака возникают права и обязанности супругов. Зарегистрированный брак означает, что имущество, купленное супругами во время брака, считается общим.

Даже если квартира, машина или счет оформлены только на мужа, жена тоже имеет на них право, если они были приобретены в браке. Зарегистрированный брак дает право на алименты в предусмотренных законом случаях, наследственные права, процессуальный статус и защиту для супруга, который не работал, вел дом или ухаживал за детьми. Женщина без зарегистрированного брака лишается правовой защиты.

«Важно не смешивать религиозный, бытовой и юридический уровни. В России брак признается только если он заключен в ЗАГСе: это прямо указано в ст. 1 СК РФ и ст. 10 СК РФ. А ст. 14 СК РФ запрещает заключать новый брак, если человек уже состоит в зарегистрированном браке. Поэтому «вторую» или «третью жену» нельзя юридически защитить именно как жену. Можно оформить отдельные имущественные механизмы: завещание, долю в собственности, договор займа, дарение и т.п. Но брачный договор тут не заменяет брак. Религиозное свидетельство из муфтията может иметь значение внутри религиозной общины, но в российском семейном праве оно не делает человека супругой. Так что корректнее сказать так: имущественные интересы женщины можно частично защитить гражданско-правовыми инструментами, но это не равно статусу законной супруги и не легализует многоженство», — объясняет юрист, с которыми поговорила корреспондентка «Свободы (не) за горами». 

Также брачный договор не превращает вторую жену в супругу по Семейному кодексу. Завещание тоже не заменяет брак по закону: его можно изменить, отменить или составить так, что женщина после смерти мужчины будет спорить с зарегистрированной женой, детьми, родителями и т.д. Можно оформить на нее имущество, можно заключать отдельные гражданско-правовые договоры, но это костыли вокруг главного факта: государство не признает ее женой.

Недавняя история Лимды Ибрагимовой в Чечне хорошо показывает, как многоженство выглядит не в теории, где все якобы заранее согласны и защищены, а в реальности. Ее муж Имран женился во второй раз, и она узнала об этом постфактум. В такой ситуации уязвимыми оказались обе женщины. Лимда, потому что ее согласие или не согласие фактически не имело значения. Вторая жена, потому что ее положение полностью зависело от того, готов ли Имран выдержать давление семьи и общества. В итоге, насколько нам известно, он со второй женой разошелся. То есть обещанная «защищенность» второй жены закончилась ровно в тот момент, когда мужчине стало неудобно продолжать этот брак. 

Когда ведущая спросила, почему женщина в такой логике не может иметь нескольких мужей, Ахильгов привел пример с тазиком и кувшинами: если налить в один таз воду из разных кувшинов, уже не получится понять, откуда какая вода. Так он объяснил, что при нескольких мужьях якобы будет непонятно, кто отец ребенка. В этой картине мира женщина сводится до функции деторождения, ее желания, согласие, безопасность и права отходят на второй план. 

В современном мире этот аргумент еще и технически устарел, потому что установить отцовство можно с помощью ДНК-теста, но даже это не главное. Главное в том, что многоженство описывается как стабильная и здоровая модель, потому что мужчина остается центром семьи, а «многомужество» как нездоровая модель, потому что оно разрушает мужскую линию контроля. 

Кавказ не нужно защищать от разговоров о насилии над женщинами. Эти разговоры — не нападки на народы, религии или традиции. И главное здесь не репутация отдельных республик, а жизнь женщин, которую обесценивают словами о том, что «такие случаи единичны».

Пока у женщины нет полиции и суда, которые будут исходить из закона, а не из семейных представлений о позоре, разговоры о «правильном алгоритме» остаются теорией. В теории она может развестись, пожаловаться, пойти в суд и жить как хочет. В реальности же Седу Сулейманову и Алию Оздамирову убили.

Главный вывод из слов адвоката Калоя Ахильгова такой: право женщины заканчивается там, где начинается мужское представление о чести. Мы с этим не согласны.