«Никакая репрезентация лучше плохой». Чеченская феминистка об отстранении и возвращении Кутаева в ПАСЕ

В апреле чеченский политик Руслан Кутаев в беседе с журналистами заявил, что «убийства чести» чеченок и судьба сбежавших от насилия женщин — это «дело семьи», а ЛГБТ-чеченцев назвал «отщепенцами и извращенцами». При этом сам Кутаев — оппозиционер, который в 2014 году провел конференцию памяти жертв сталинской депортации чеченцев и ингушей, после чего был задержан и осужден на четыре года по сфабрикованному делу.

С января 2026 года он представлял коренные народы России в платформе российских демократических сил при Парламентской ассамблее Совета Европы (ПАСЕ). После эфира Кризисная группа СК SOS потребовала отстранить Кутаева, к ним присоединились журналисты и правозащитники, а в конце апреля председательница ПАСЕ Петра Байр приостановила его членство в платформе.

После этого в медиа «Свобода не за горами» вышел пост северокавказской журналистки, которая назвала отстранение Кутаева «выборочной принципиальностью, похожей на ксенофобию». Она отметила, что среди участников платформы есть более проблемные, по ее мнению, люди, которым все сходит с рук.

Спустя почти месяц после скандала Кутаева незаметно восстановили в платформе: Бюро обязало всех участников на следующей сессии подписать декларацию о приверженности принципам и ценностям Совета Европы, включая уважение к разнообразию и равноправию. Однако никаких изменений в составе платформы не будет до конца полномочий текущих участников — то есть конца года.

Журналистка и фем-активистка Татьяна Калинина следила за развитием этой истории с самого начала и заметила, что высказывание северокавказской журналистки было едва ли не единственным озвученным мнением женщины из региона. Преимущественны слышны голоса российских оппозиционных журналистов и правозащитников, а также чеченских политиков-мужчин. Поэтому Татьяна предложила чеченской фем-активистке поговорить о ситуации, возникшей в ПАСЕ.

Героиню в статье называют Яхой, это псевдоним. Яха — чеченка, фем-активистка и журналистка, она изучала политологию в Европе и на сегодняшний день не живет в Чечне. Имя и часть деталей биографии изменены по соображениям безопасности. На момент разговора Яхе двадцать пять лет.

Мнение автора колонки и ее собеседницы может не совпадать с мнением редакции.

«Как вообще можно было допустить такого человека представлять нас»

В начале нашей беседы я поинтересовалась, что почувствовала Яха, услышав высказывания Кутаева. Девушка рассказала, что без злости смотреть этот эфир ей было сложно. Кутаева она считывает в первую очередь как «среднестатистического белого гетеросексуального старого мужчину», который высказался ровно так, как думает. 

«Это была оговорочка по Фрейду, — говорит она. — Он именно так и считает, его никто не путал, его правильно поняли». Скидку на возраст Яха делать отказывается: «Хорошо, я понимаю, что человек думает как его поколение. Но факт, что в семьдесят лет он не пробовал свои взгляды менять и публично транслирует именно их, не делает их допустимыми».

На вопрос, поддерживает ли она отстранение Кутаева от работы в ПАСЕ, она не задумываясь отвечает: «Да». С возражениями о двойных стандартах относительно представителей титульной нации в Платформе российских демократических сил в ПАСЕ тоже согласна:

«Никакая репрезентация лучше плохой», — добавляет Яха. Кутаев в платформе при ПАСЕ формально оказался лицом её народа, представляя в том числе женщин и квир-чеченцев. «Как вообще можно было допустить такого человека представлять нас», — комментирует фем-активистка.

Разговор с Яхой происходит до того, как Бюро официально приняло решение оставить Кутаева в платформе. На вопрос о том, как она среагирует, если ПАСЕ восстановит Кутаева, Яха отвечает однозначно: «Если его восстановят, у меня будет очень много вопросов, так как человек, который не считает, что у всех людей, даже у тех, кто не вписывается в твои рамки, есть право на существование и достоинство — это не тот, кто может представлять мой, или любой другой народ. Он опасен для человечества. Он несет насилие, невежество и ненависть».

«Что бы я ни делала, я никогда не буду достаточно хороша для Бога» 

Я задаю Яхе вопрос: а что такое для тебя чеченский феминизм? При Кадырове публично заявить о феминистской позиции в Чечне значит подставить и себя, и свою семью. В Грозном такие публичные форматы просто невозможны. Зато есть российская империя, которая уже несколько веков воюет с их народом, и собственные консервативные мужчины, которые требуют от женщин «вести себя тихо», чтобы сохранить нацию и не опозорить своих. Так что же такое чеченский феминизм в этом непростом контексте?

Яха улыбается и признается, что никогда не задумывалась об этом в такой формулировке, вопрос кажется ей глубоким и интересным. Она берет несколько секунд и начинает свой рассказ с собственной биографии.

Так я узнаю о том, что Яха родилась в Чечне во время второй русско-чеченской войны, в пять лет уехала с матерью в одну из европейских стран. Мать вышла замуж за чеченца, и этот отчим, по словам Яхи, оказался «религиозным фанатиком, нарциссом-радикалом, который использовал ислам как инструмент власти». Одна из идей, которую он внушил маленькой Яхе, поразила меня до глубины души: «Что бы я ни делала, я никогда не буду достаточно хороша для Бога».

В какой-то момент Яха, будучи ребенком, пришла к такому заключению: «Я подумала, что если у меня дорога всё равно в ад, то я хотя бы тут поживу как нормальный человек». Так она отошла от ислама ещё подростком, втайне от отчима, дома девочка продолжала делать вид, что молится и соблюдает религиозные обряды. 

В пятнадцать лет ее отправили в Чечню учиться, «чтобы лучше узнать традиции и язык». Вспоминая об этом опыте она отмечает: «Когда я только вернулась на родину, конечно, я была более толерантна, потому что приехала из европейской страны. У меня было одно мировоззрение, и потом мне его поменяли на сто восемьдесят градусов». Эти три года Яха называет «успешной индоктринацией», которая осуществлялась сразу по нескольким направлениям.

Во-первых, дегуманизация чужих. «Мне внушали, что в Европе идёт пропаганда ЛГБТ, что ЛГБТ-люди — это биомасса, не люди. Объяснение было банальным: смысл человечества — размножаться, а эти люди не размножаются, значит, их можно исключить». Во-вторых, возвышение своих. «Мне внушали, что я исключительная, что я идеальная, потому что я — чеченка. Что у меня чистая кровь, что я не должна её загрязнять, что в моём роду никогда не было примесей».

В-третьих, обещание безопасности. Это работало через «пикми-стратегию», то есть ты становишься на сторону угнетателя, чтобы тебя выбрали и относились лучше, и тогда ты якобы в безопасности. «Хотя на самом деле это просто иллюзия безопасности», — уточняет моя собеседница.

К восемнадцати годам Яха, по её собственным словам, стала «ярой гомофобкой и ультранационалисткой». На политических дебатах в зарубежном университете, куда она поступила позднее, девушка страстно отстаивала «чистоту крови» и «считала себя лучше других». 

При этом внутри своей семьи Яха росла одновременно в трех разных мирах. Ультрарелигиозный отчим в Европе требовал от нее постоянной молитвы и проверял, выполняет ли Яха мусульманские обряды. Светские родственники со стороны отца, наоборот, «могли подать в суд на маму за то, что я какое-то время ходила в хиджабе» — для них хиджаб был признаком «отсталости». Они ценили заработок и социальный статус.

Традиционная религиозная родня со стороны матери занимала третью позицию, у них «ислам был мягкий», а чеченские адаты соблюдались жёстко, иногда даже жестче самой религии и часто религию подгоняли под них. Например, рассказывает Яха, «если обращаться к исламской традиции, то женщина имеет право выходить замуж за представителя любого этноса и национальности, если этот человек мусульманин. А чеченцы так не считают. Чеченцы это переделывают. Они говорят, что женщины не имеют на это права».

Длинные бороды и никабы в Чечне тоже под запретом, любые религиозные практики, которые не совпадают с тем, как ислам понимает Кадыров, преследуются как «ваххабизм». «Хотя ислам, на самом деле, на это по-другому смотрит. Очень много моментов противоречат самому исламу», — говорит Яха. Тут уместно добавить, что и сами «убийства чести», на которые ссылается Кутаев, не предусмотрены исламом — это доисламский обычай, который религия как раз должна была отменить.

Яха — верующая мусульманка, но не в той версии, которая практикуется в Чечне. После университета Яха вернулась в ислам как коранитка. Кораниты — направление в исламе, признающее авторитет только самого Корана и отвергающее хадисы (предания о словах и поступках пророка, записанные через поколения после его смерти и составляющие большую часть современной шариатской традиции).

Все три мира подростковой жизни Яхи — отчим, светская родня отца и религиозные родственники матери — сходились в одном: каждый считал себя носителем единственно правильного образа мысли и объяснял Яхе, как ей нужно жить.

«Я все ещё чеченка или меня уже выписали из собственного народа?»

В университете Яха впервые встретила преподавателей, которые во время дискуссий задавали ей сильные вопросы и оставляли пространство для возражений. Постепенно образ «идеальной чистокровной чеченки», в который её упаковали в Грозном, начал расходиться по швам. Так в голове девушки стали зарождаться экзистенциальные вопросы о национальной идентичности, над которыми Яха размышляет и сегодня: Что в ней ещё остаётся чеченского, если она не носит платок, выбрала ислам, который в Чечне считают неправильным, замуж за чеченца не вышла, а от образа «пассивной хранительницы очага» ее воротит? 

«Я все ещё чеченка, или меня уже «выписали» из собственного народа? У нас такая штука есть, — говорит Яха, — Если ты не мусульманин, ты не чеченец. Если ты женщина и не подходишь хотя бы по одному пункту из ожидаемого, ты больше не чеченка. И тогда кто ты? Без этноса, без принадлежности? Это же абсурд какой-то». 

Я вспоминаю, как впервые услышала этот тезис от своих чеченских подруг-феминисток, которые делились со мной в откровенном разговоре: «Понимаешь, они считают, что мы не достойны называть себя чеченками, что мы не чеченки, раз желаем женщинам и квир-людям свободы. Но кто мы, если мы выросли в чеченской культуре, говорим на чеченском языке, знаем и уважаем нашу историю, наши предки чеченцы и чеченки?».

Честно говоря, до этой беседы я даже не могла представить, какой глубокий конфликт проживают эти женщины. С одной стороны, вынужденные сопротивляться внешней угрозе в виде российского империализма, а с другой — восставать против жутких патриархальных устоев, внутри самого чеченского общества. Для меня как русской вопрос об «исключении из моего народа» не существует. Я могу делать с «русскостью» что угодно — отрицать, перепридумывать, ненавидеть, и при этом меня никто не лишит права называться русской. Сомнительные белые привилегии титульной нации.

В чеченском феминизме Яха видит своеобразный способ остаться чеченкой и одновременно собой. И сразу уточняет, что первый шаг здесь — признать, что чеченцы разные. Расхожий образ «настоящей чеченки» — женщины в платке, тихой, скромной, хранительницы очага, — она называет шаблоном, который не описывает ни ее опыт, ни опыт многих знакомых ей девушек:

«Чеченцы исторически были самых разных конфессий, среди нас были христиане, иудеи, зороастрийцы, язычники. Сейчас сложился стереотип, что если ты не мусульманка, ты не чеченка. Я знаю много чеченок, которые в эту схему не вписываются, и я сама в неё не вписываюсь».

Стереотипы про чеченских женщин как пассивных хранительниц домашнего очага рассыпаются на глазах, когда Яха рассказывает о своей семье. Её мать, будучи беременной, помогала отцу-повстанцу во времена второй русско-чеченской войны: они вместе выкапывали российские мины и закладывали их туда, где должны были пройти танки федеральных властей. Бабушка Яхи погибла, заступаясь за молодого водителя, к которому придрались российские силовики: «Чеченских женщин рисуют либо жертвой, либо хранительницей очага. Ни то ни другое не описывает реальность. Когда нас вынуждают, мы боевые».

Яха озвучивает ещё одну важную деталь для понимания устройства чеченского общества: чеченка вне Чечни и чеченка внутри Чечни живут в разных мирах. Она вспоминает случай, как её школьная подруга впервые услышала от нее слово «лесбиянки». После того, как Яха рассказала, что это вообще значит, подруга переспросила: «А разве так можно, разве так бывает?».  Яха продолжает: «Она даже не знала, что такое возможно. Если ты видел только одно всю жизнь, привык только к этому, у тебя будет чёрно-белое мышление, где всё незнакомое — это плохо, потому что это страшно. Поэтому если ты поговоришь с чеченскими женщинами за пределами Чечни, они будут более толерантны. По крайней мере, скажут: меня не волнует, кто с кем спит, пока мне ничего не навязывают. Чеченские женщины внутри республики чаще высказывают ксенофобные идеи». 

И тем не менее даже в самой Чечне многие женщины хотят перемен, просто обсуждают это только между собой. «Не важно, в хиджабе или без хиджаба, глубоко верующая или неверующая. Женщины хотят перемен, хотят свободы, хотят вот всего этого изменения. Обычно это не обсуждается открыто, но между собой они об этом разговаривают шёпотом. Яха несколько лет училась в Чечне, после —  часто там бывала, и разговаривала со многими сверстницами. 

Уточняю у Яхи, о каких именно переменах идет речь и она дополняет: свобода передвижения, свобода одеваться по своему выбору, возможность учиться за рубежом, строить карьеру. «Бывали очень частые случаи, что девушкам отцы разрешали носить брюки, но при этом к ним на улице приставали чеченцы с нравоучениями». Сама Яха всегда понимала, с какой привилегией живёт по сравнению с одноклассницами. После её поступления в зарубежный вуз одноклассницы рассказывали ей, что их матери хвалили девушку за этот выбор. «„Нам нельзя, зато Яха молодец“, — передаёт Яха слова этих матерей. — Их слова отпечатались у меня в памяти. Это такая несправедливость».

Спрашиваю Яху о фразе Кутаева про «семью»: что идея возвращения беглянок в семью значит для чеченки на практике, если убрать абстрактные слова про «традиции» и «ценности»? Яха объясняет, что у женщины внутри этой системы нет ни автономии, ни права на собственное тело, желания или мысли. И самое страшное, что в этом случае у женщин отсутствует возможность «безопасного выхода», который бы не привел к расплате. Сбегают, по её словам, только самые отчаявшиеся, у которых не осталось вариантов жить внутри страны.

Вспоминаю цитату из эфира с Кутаевым: «Защищая себя от своих внутренних отщепенцев и извращенцев, мы пытаемся сохранить себя как чеченское общество, которое столетиями, тысячелетиями мы унаследовали. И не надо пытаться нас дискредитировать. Нам так нравится быть. Вот мы такие». Чтобы показать, что нынешняя «деградация нравов», на которую любят жаловаться чеченские мужчины старшего поколения, существовала всегда, Яха пересказывает историю своего отца.

Между первой и второй русско-чеченскими войнами, ещё до знакомства с её мамой, приятели позвали его «на тусовку». Когда он пришёл, там было семьдесят мужчин и одна женщина. Отец, по словам Яхи, развернулся и ушёл. «Я даже считаю это позором, — говорит Яха. — Как ты мог уйти и оставить эту женщину там одну?». То, что происходило с женщиной дальше понятно без слов. «Сейчас говорят: ой, времена испортились, раньше было лучше, раньше люди были целомудреннее, чище. Это неправда. Это всегда было во все времена, это было и до сих пор есть».

«Как бы русская женщина не была близка к чеченкам…»

Продолжая нарратив о чеченках-беглянках, Яха делится мыслью, которую я уже не раз слышала от коллежанок с Северного Кавказа. Помогающих организаций для чеченок и квир-людей с Северного Кавказа немного, и устроены они по-разному. В одних большинство сотрудниц — сами северокавказские женщины, которые много лет помогают своим. В других, особенно в тех, что работают с квир-людьми или в целом по России, большинство составляют славянские сотрудницы.

Так сложилось потому, что у славянских женщин меньше рисков, и они могут позволить себе вести эту работу публично. Эти женщины не всегда считывают, в какой реальности находятся их подопечные. Солидарность русских женщин дорога чеченской фем-активистке, и она подчеркивает, что без помогающих организаций и инициатив многие чеченки и квир-люди не выжили бы вовсе, в том числе ее подруги и приятельницы. 

И в то же время Яха обращает мое внимание на другую важную деталь: «Как бы русская женщина ни была близка к чеченкам, она не сможет на сто процентов считать наш опыт. Для многих чеченок традиция содержит в себе и репрессивную составляющую, и связь с родиной, привязку к языку, к своим. Русские женщины, даже те, кто имеют опыт жизни в Чечне, часто видят только первое; и когда смотрят только так, они невольно начинают решать за нас, от чего нам нужно избавиться, а что оставлять».

Внимательно слушаю Яху и понимаю, что уже сталкивалась с подобными рассуждениями со стороны чеченских феминисток. Я на самом деле не до конца чувствую, о каком именно опыте идёт речь, как он ощущается? Я прошу Яху уточнить, что именно русские часто не видят в чеченской традиции, она охотно продолжает: «Несмотря на то, что я далека от традиций, у меня всё равно есть моменты, которые я люблю. Мне нравится искусство в нашей культуре, творчество. Мне нравится то, что чеченцы всегда были упрямы, и чеченская женщина никогда не была менее упрямой, чем чеченский мужчина. Хоть нас сами чеченцы любят представлять скромными и хорошенькими, на самом деле мы такими не были. Мы могли ответить. Мы могли взять кинжал в руки».

Российский империализм VS консервативная оппозиция?

Я намерено задаю своей собеседнице провокационный вопрос: российский империализм и кадыровщина или власть чеченских оппозиционных консервативных политиков? Идея выбора из двух зол между Яху не устраивает. Оба варианта для неё — зло, просто у одного из них пока больше власти и ресурсов. У Яхи была возможность заглянуть за кулисы Чеченской Демократической Партии в Европе — она посмотрела и ушла.

На вопрос о будущем без российского империализма Яха отвечает: «У нас будет свобода от российского империализма? Хорошо, но тогда нам уже нельзя будет винить российский империализм в том, что у нас творится. Получится, что это будем уже МЫ. Главное, чтоб пиздец, в котором мы окажемся, был сугубо наш, аутентичный, чеченский». 

Российские же оппозиционные либералы, по словам Яхи, от ультраправых отличаются только упаковкой. Она вспоминает либеральных феминисток, которые смотрят на угнетение через опыт белой цисгендерной гетеросексуальной женщины, и российских журналистов, которые в эфирах называли Кутаева «дикарём». 

«А почему ты не назовёшь дикарём тех же ультраправых русских националистов? — парирует Яха. — Я могу назвать своих земляков дикарями. И русских ультранационалистов и европейских могу. Потому что для меня то, что они говорят, — дикость. А дикость не имеет этноса, цвета и национальности. Она остаётся дикостью не потому, что ты принадлежишь к какой-то группе, а потому, что у тебя вот такие дикие ценности, например, ты считаешь, что кто-то не имеет права на жизнь».

На уточняющий вопрос, что бы она сама сказала, если бы у неё была возможность выступить вслед за Русланом Кутаевым, Яха глубоко вздыхает: «Дядька, заткнись. Просто заткнись». Лет десять она пыталась объяснять старшим мужчинам как устроена дискриминация и гендерное насилие («ведь в моей семье достаточно таких Русланов»), приводила научные исследования, аргументы и доводы. «Толкаешь человеку в лицо факт, а он его выплёвывает. И ты понимаешь, что ему это не нужно. Тратить силы на людей, которые в семьдесят лет не пересматривают свои взгляды, я больше не хочу. Лучше промолчать и про себя сказать: иди ты нахрен».

В конце нашего разговора я спрашиваю Яху, кого она хотела бы видеть в роли представителя чеченского народа в европейских институтах, в том же ПАСЕ. Фем-активистка хочет видеть там в первую очередь женщину-чеченку. Квирную или гетеросексуальную — это неважно, главное здесь «открытость взглядов, понимание чеченской культуры, готовность защищать права человека для всех, включая женщин и ЛГБТ-людей. Я не прошу большего. Соблюдение прав человека — это не должно быть так сложно. Все люди имеют право на достоинство, на жизнь, на выбор. Мы ведь рождаемся с этим правом. Разве это много?»