«Жесткая рука всегда превращается в жестокую». Правозащитник Бакар Янгулбаев о Чечне после Кадырова

В июне 2026 года сестра чеченского правозащитника Бакара Янгулбаева Алия обратилась с открытым письмом к старшей дочери главы Чечни Айшат Кадыровой. Она попросила ее поговорить с отцом и помочь освободить Зарему Мусаеву — свою мать, которую чеченские силовики в январе 2022 года силой похитили из Нижнего Новгорода и увезли в Грозный. Правозащитники считают преследование Мусаевой местью ее сыновьям за критику чеченских властей. Сама женщина остается в заключении и страдает сахарным диабетом.

«Свобода (не) за горами» поговорила с Бакаром Янгулбаевым. Он рассказал, почему считает публичность главным способом защиты от диктатуры, может ли дочь Кадырова повлиять на отца, существует ли сегодня чеченская оппозиция и почему вместо привычной «жесткой руки» Чечне нужны свобода и образование.

Видео-версию интервью можно посмотреть на нашем YouTube-канале.

«Что может быть хуже того, что уже есть?»

— Недавно ваша сестра Алия обратилась к Айшат Кадыровой и попросила ее поговорить с отцом и помочь освободить Зарему Мусаеву. Была ли какая-то реакция уже с ее стороны?

— Пока нет. Но точно известно, что сообщение дошло до адресата. Главное, что сообщение передано и озвучено. Дальше все зависит от искренности и чистоты намерений с той стороны. Они чуть ли не каждый день клянутся, что нет никого более сердобольного и сострадательного, чем они. Но это слова, а сейчас появился реальный повод это доказать.

Айшат бы напомнила своему отцу о том, как необходимо обращаться с женщинами в чеченской культуре, в исламе и в простом человеческом понимании. Да и вообще с человеком, который ни в чем не виновен. Иногда человек из-за своего эго, из-за сильных личных обид может быть слепым. А тут, если Кадыров прислушается, то прислушается к своей дочери. Мне кажется, это даже со стороны будет здорово и в человеческой перспективе, и в общественной, и в исторической.

У Айшат есть возможность пойти к своему папе и сказать: «Пап, может быть, хватит? Может быть, уже все, закончим?» Было бы круто, если бы она так сделала.

— Может показаться, что возможности Айшат повлиять на отца ограничены еще и потому, что она женщина.

— В чеченском обществе, по крайней мере в нашей семье, не было такого, что из-за пола или возраста ты автоматически прав. Ты прав, если твои аргументы правильнее, мудрее и умнее. В разных семьях есть старшие сестры, у которых уровень авторитета может быть выше, чем у брата. Решения принимаются коллективно: люди общаются и советуются. Чья мысль показалась мудрее, тот и молодец.

Мне кажется, у Кадырова похожий подход: вот моя дочь в этом лучше, поэтому она пойдет туда; другая дочь интересуется чем-то еще, поэтому она пойдет туда. Дискриминация, конечно, есть везде и в любом обществе. Но чаще она видна там, где существует экономическое и социальное неравенство. У кого больше денег и выше положение, у того и больше власти вне зависимости от религии, пола или расы.

— Заключение вашей матери фактически превратило ее в инструмент давления на всю семью. Не возникает ли страха, что после очередного вашего публичного заявления ее положение может ухудшиться?

— Мне кажется, наоборот, публичность влияет положительно. Мы не знаем много случаев, когда в Чечне похищали женщин. [При том, что] такие истории были и до того, как похитили мою маму, но люди просто всегда молчали. Когда люди не молчат, мы видим положительные стороны. Человеку [таким образом] можно спасти хотя бы жизнь. Главное правило борьбы с диктатурой, нарушениями и вообще с абьюзом — говорить, делать происходящее публичным, создавать резонанс. Этого боится любой агрессор. Любой преступник боится, что о его преступлении узнают.

Именно это, мне кажется, диктуется и чеченскими традициями, и исламом: если ты не можешь ничего сделать, хотя бы скажи, хотя бы донеси это словами до людей. Чем больше я говорю про маму, тем больше я ей помогаю. Я работал правозащитником, продолжаю работать и видел это от первого лица. Всегда говорят: «Если вы замолчите, все будет хорошо». Но никогда нет гарантии, что все действительно будет хорошо.

Это как вымогательство: на тебя есть компромат, и тебе говорят: «Если заплатишь, я не опубликую». Ты заплатил один раз и дальше это будет продолжаться. Лучше изначально остановиться и идти против.

— В Чечне публичность редко воспринимается как способ защиты. Многие предпочитают молчать, опасаясь мести не только себе, но и родственникам.

— В этом и проблема. Но у меня нет обвинения в сторону людей. Потому что это все равно что обвинять жертву: «Ты молчишь, поэтому с тобой это и делают». Это абсолютно неправильно. Что мы знали за последние 30 лет? Две войны и диктатуру, где нет права ни на голос, ни на мнение, ни на мысль. Нет представления о том, что может быть что-то лучше.

На это давит и то, что происходило, когда мы боролись за свободу. Что тогда делал весь мир? Верил Путину, что мы террористы, или верил Ельцину, что мы бандиты. Ты так старался, боролся, пролил столько крови, отдал родственников, себя, все лучшее, что у тебя было, и никто не пришел на помощь! Тебя подавили, раздавили и сказали: «Теперь все будет вот так». После этого ты просто не веришь, что свобода вообще существует. Но сейчас растет критическое мышление: Россия не такая сильная, с ней можно бороться, Украина же справляется.

Раньше говорили: «Не надо воевать. Ваш джихад — у вас дома: смотрите за родителями, братьями и сестрами». А теперь у нас появился джихад за Путина в Украине. С чего бы вдруг?

— Представление о том, что без Кадырова Чечня неизбежно погрузится в хаос, встречается и среди российских либеральных и оппозиционных комментаторов. [Например, политолог Станислав Белковский называл Кадырова «гарантом стабильности в Чечне и на Северном Кавказе в целом»]. Что не так с фразой «если уйдет Кадыров, придет кто-то хуже»?

— Первое, что приходит в голову: а что может быть хуже того, что уже есть? Что, если мы уже живем в аду? Что, если мы уже горим? Если после Кадырова придет кто-то хуже или кто-то из этой же системы, это все равно что регулировать огонь, на котором мы горим. Ничего по сути не меняется. Мы все равно остаемся в котле.

Да, может быть, придет кто-то хуже. Но это же не значит, что мы должны остановиться, не бороться и решить, что все бесполезно. [Надо] оставить все как есть и оставаться в кандалах, потому что к ним мы привыкли и с ними нам комфортнее? Как раз такое мнение должно вызывать еще больше желания полностью избавиться от этой тюрьмы.

— Еще один сценарий, которым российские либеральные комментаторы пугают чеченцев: после ухода Кадырова власть якобы неизбежно захватят религиозные радикалы, а Чечня превратится в закрытое государство с наиболее жесткой интерпретацией шариата.

— Давайте обратимся к совсем недавней истории Чечни. В период между первой и второй [русско-чеченскими] войнами были выборы. Были демократические или республиканские силы, а были религиозные и радикальные.

Кто выиграл? Масхадов со своими республиканскими и демократическими взглядами. Он хотел открыть Чечню для всех, ездил в разные части мира, договаривался, хотел представлять республику. При этом была другая группа людей, которые думали иначе: нужно уйти в религию и, может быть, даже избавиться от чеченских традиций, потому что они мешают религиозным канонам. Эта группа проиграла выборы.

И это был период между двумя войнами, когда царила полная разруха.

Я не могу сказать, что, если мы сегодня избавимся от диктатуры и проведем честные выборы, победит радикальная религиозная партия. Мне так не кажется. Радикальная сторона, правая или левая, редко получает большинство. Есть огромный пласт населения между крайностями. Эти люди просто хотят жить, делать разумный выбор, пользоваться правами и свободами. Не закрываться полностью, но и не открываться так, чтобы потерять все свое.

— Какая политическая модель могла бы возникнуть в Чечне после падения режима?

— Я не могу сказать заранее, какая именно модель обязательно сложится. Важно, чтобы общество могло само сделать выбор. Чтобы существовали честные выборы и разные политические силы могли предложить свои варианты. Я не думаю, что большинство людей хочет полного закрытия. Огромный пласт населения хочет нормально жить: сохранять культурные особенности, пользоваться правами и свободами и взаимодействовать с внешним миром. Невозможно жить полностью законсервированным.

«То, что делает Кадыров, — это тупо насилие»

В апреле 2026 года разгорелся скандал вокруг высказываний Руслана Кутаева — чеченского политика и участника Платформы российских демократических сил при ПАСЕ. В интервью YouTube-каналу The Breakfast show Кутаев говорил, что решения о судьбе женщины, в том числе в ситуациях так называемых «убийств чести», принимает ее семья. Говоря о ЛГБТК-людях, он употребил выражения «отщепенцы» и «извращенцы» и предложил им не заявлять публично о своей идентичности.

После жалоб правозащитников его участие в Платформе временно приостановили, но затем Кутаев остался в ее составе. После этой истории снова зазвучал тезис, что Кадыров и чеченская оппозиция ничем принципиально не отличаются: и те, и другие могут быть авторитарными, консервативными и нетерпимыми к людям, которые живут иначе. 

— Что вы думаете об этом сравнении?

— Первое, что хочется сказать, когда говорят, что, если к власти придет оппозиция, лучше не будет: мы пока не знаем. У нас такого шанса не было. Второе: то, что они рассказывают, говорят и обещают, — это все равно не то, что делает Кадыров. То, что делает Кадыров, — это тупо насилие. Ничего, кроме кнута и пряника. Теперь уже даже пряника нет.

— К чеченской оппозиции остаются вопросы о правах женщин. Ее представители далеко не всегда публично вмешиваются в истории женщин, которые пытаются бежать из Чечни от домашнего насилия и преследования родственников.

— Когда ко мне обращаются и у меня есть информация, я ее даю. Если могу помочь — помогаю. Почему другие этого не делают, я не знаю. Может быть, у них нет информации или это не их специализация. Права человека — это вопрос про человека, а они скорее политические активисты. Может быть, если глубоко копать, они имеют такой же взгляд [как родственники, требующие вернуть женщину]. Но лично мое мнение: кто хочет уйти — пусть уходит. Просто пожелаю такому человеку счастливого пути.

Человек, который хочет поменять свой образ жизни, должен иметь на это право. Насильно мил не будешь. Не нужно заставлять, убивать и преследовать. Именно это рождает еще больше ненависти. Проблема появляется, когда пытаются установить порядок, применяя насилие. Насилие вызывает ненависть, из-за которой в итоге все рушится.

— Для чеченских оппозиционных политиков активная защита прав женщин и ЛГБТК-людей может быть политически рискованной. Не боятся ли они потерять поддержку консервативной аудитории?

— Может быть. Но жизнь в социальных сетях и жизнь в реальности — абсолютно разные вещи. Человек сидит в интернете и анонимно выливает всю ярость, которая у него накопилась. Потом ты увидишь его в жизни, не зная, что это писал именно он, и будешь с ним общаться спокойно. Когда общаешься с людьми вживую на те же темы, они не бывают такими радикальными.

Многие переживают из-за своей символической репутации, которая ни на что не влияет. Даже оппозиционеры, мне кажется, больше думают о политической репутации, чем о человеческой гуманности. Они думают: «Что обо мне подумают, если я это скажу?», а не: «Что происходит с человеком, о котором мы говорим?»

«А вы нам когда-нибудь давали шанс?»

После скандала вокруг высказываний Кутаева Бакара Янгулбаева пригласили на интервью на канал «Вот так». Там его спросили о посте Виктора Шендеровича — российского писателя и оппозиционного публициста. Шендерович рассказал о встрече с чеченцем, который говорил, что после ухода России из Чечни Кадырова и его сторонников ждет жестокая расправа. На основании разговора с одним человеком публицист фактически сделал вывод о политическом будущем всей республики: вместо правового государства после освобождения Чечню якобы ожидают месть и новое насилие.

— Что вы думаете о подобных высказываниях?

— Я не согласен. Это все равно что сказать: «Вы все необразованные». Это очень белый комментарий, весь облепленный белизной. Человек ставит себя выше: он круче, лучше, принадлежит к высшей касте, а остальные — к низшей. Шендеровичу и людям, которые так думают, хочется сказать: а вы нам когда-нибудь давали шанс посмотреть, что из нас получится? Не так, чтобы разбомбить нас, уничтожить почти все население, а потом сказать: «Теперь живите», когда вообще ничего нет.

Дайте нормальный шанс без насилия. Компенсируйте весь вред, восстановите ущерб и скажите: «Теперь плывите и покажите». Да, может быть, будут проблемы. В любой стране при смене власти происходят изменения. Где-то грубо, где-то не так грубо.

С комментарием Шендеровича я не согласен, потому что он основан на личном, субъективном мнении. Он начинает рассуждать через собственные страхи: что человек думает у себя в голове, что он на самом деле имел в виду. Но, если ты думаешь о нем именно так, скорее всего, это твои собственные мысли и страхи. Человек еще ничего не сделал, но потому, что он чеченец, о нем сразу начали думать в негативном ключе.

Откуда это идет? Наверное, российская пропаганда все это время стигматизировала чеченцев, начиная с Ельцина, а на самом деле еще со времен Российской империи.

Когда тебе из поколения в поколение говорят, что есть конкретный народ или религия, которые творят ужасы, ты перестаешь видеть ужасы, которые творишь сам. Если подходить друг к другу не через стигмы, а через искреннее любопытство — кто вы, что вы за люди, какая у вас боль, какие идеи и желания, — появится возможность построить нормальные отношения.

Мне иногда кажется, что за такими рассуждениями стоит государственная жадность. Не хочется терять территории, влияние, другие народы и культуры. Поэтому им подкидывают идею: «Вы без нас не справитесь, вы не сможете построить ничего лучшего». При этом люди не видят, что то, что они сами строят: войны, разруха и уничтожение всего вокруг.

— Часто говорят, что чеченские традиции и ислам не позволяют построить свободное государство, в котором соблюдаются права женщин.

— Весь чеченский язык строится на свободе и желании свободы. Само общество всегда строилось исходя из общественного мнения: что думаете вы, что думаешь ты. Через консолидацию мнений принималось общее полезное решение. Поэтому здесь я вообще не вижу проблем. Свобода и демократия — абсолютно и точно часть чеченские традиций.

Что касается ислама, я не духовный лидер и не учился в исламском университете. Могу говорить только исходя из того, что знаю, читал и обсуждал с людьми, которые учились. Как мне кажется, ислам сначала про то, существует ли Всевышний, какой он и каким должен быть ты. Все идет через смирение. И одновременно там все о том, что ты не должен нарушать права других людей. Это твоя ответственность — быть лучше в своих намерениях и не наносить никому вред.

Другое дело — как люди трактуют те или иные нормы. Если кто-то толкует все буквально и применяет современный язык к тому, что было написано 15 веков назад, он может заблудиться. Если говорить о правах женщин, то там, где ислам зародился, до него у женщин практически не было прав. Потом появились права на развод, наследство, имущество.

— Отдельный вопрос — права ЛГБТК-людей, которых в Чечне преследуют не только силовики, но иногда и собственные родственники.

— Мне кажется, это совершенно неправильно [преследовать и убивать] их. Для меня вообще невозможно убивать даже преступников. Я в целом против смертной казни. Человек может ошибаться. То, что ты считаешь себя правым, не означает, что ты действительно прав. Когда смерть применяется через государственный институт, появляется очень много инструментов для манипуляций. Это хорошее семя для установления диктатуры и тоталитаризма.

— До Кадырова вопрос ЛГБТК+ же не стоял в Чечне настолько остро. Системная и крайне жестокая гомофобия усилилась при нынешнем режиме и была навязана российским государством?

— Да, это абсолютно правда. Когда я рос в Грозном, о существование геев было известно. Чеченцы — это не люди с другой планеты. Все разновидности людей существуют и в чеченском обществе. Это личное дело, семейное дело, спальное дело. Как мы можем обсуждать, какие у человека отношения? Какое мне до этого дело?

В чеченском обществе раньше было так: это его личное дело, у него есть семья, они там сами разберутся. До Кадырова, до событий 2017–2018 годов, я не знал и не слышал, чтобы конкретного человека забили или убили именно потому, что он гей.

О таких парнях могли знать — и что? Не возникало вопроса, что теперь к этому нужно как-то эмоционально относиться. Этот вопрос очень резко возник именно при Кадырове. Когда я рассказывал знакомым чеченцам, какие пытки применяются к этим людям, реакция была: «Это ужас». Я ни разу не слышал мнения: «Правильно с ним сделали». Я слышал другое: «Хорошо, он гей. Пусть он гей. Но ты, который его так пытает, ты кто тогда?»

«Наоборот, у нас русификация»

Выражение «чеченизация России» постоянно звучит в российских оппозиционных медиа. Так называют распространение по всей стране практик, которые принято связывать с режимом Кадырова: похищений людей, захвата родственников в заложники, пыток, коллективной ответственности, показательных извинений и полностью нарисованных результатов выборов.

Например, телеканал «Дождь» выпустил сюжет под названием «Чеченизация России», в котором политолог Дмитрий Орешкин сравнивал захват родственников оппозиционеров с тем, что происходит в Чечне. «Настоящее Время» и представитель движения «Голос» говорили о «чеченизации голосования», когда официальные результаты в Москве стали мало отличаться от результатов в Грозном. «Новая газета» также использовала эту формулу, описывая то, как федеральные силовые ведомства «принимают» правила, по которым действует чеченская полиция.

Но у термина есть большая проблема: он создает впечатление, будто пытки, похищения и внесудебное насилие появились в Чечне, а затем были экспортированы оттуда в остальную Россию.

На самом деле первоначально «чеченизацией» называли политику самой Москвы в регионе: пытки, убийства, тайные тюрьмы. Федеральный центр постепенно передал преследование чеченского сопротивления лояльным Кремлю чеченским подразделениям. Российские военные и спецслужбы применяли похищения, пытки, тайные тюрьмы и внесудебные казни еще во время чеченских войн. Позднее эти же методы стали основой режима Кадырова.

Получается, российское государство сначала принесло эти практики в Чечню, затем передало их местным силовикам на «аутсорс», а теперь российские комментаторы называют их возвращение в другие регионы «чеченизацией России».

— Насколько корректно говорить о «чеченизации России»?

— Наоборот, у нас русификация. Наш страшный сон — русификация. Пытки у нас из России, убийства у нас из России, нетерпимость у нас из России, унижение чести и достоинства у нас из России. Если не знать историю Чечни или Северного Кавказа, может показаться, что все ужасы в России появились из-за Чечни. Как будто в России не было пыток до того, как Чечня появилась на свет. Вы забыли, что делал Петр? Что делал Николай Первый со своей жандармерией? Что делали Сталин и НКВД? При чем тут чеченцы?

Так легче думать. Легче снять со своих чистых русских плеч налет насилия и сказать: «Это не мы, это бородатые чеченцы и исламисты». Тебе не нужно глубоко копать, много думать и заниматься рефлексией. Оказывается, это не ты — это все они, чеченцы.

— Правозащитник Александр Черкасов говорил об одном из самых страшных результатов политики Москвы: чеченцев заставили участвовать в насилии против других чеченцев. Насколько это изменило общество?

— Черкасов хорошо знает историю Чечни. Но и раньше были чеченцы, которые служили Российской империи и воевали против других чеченцев. Это не ноу-хау Кадырова. Любая империя, которая управляет народами внутри себя, делит их и стравливает между собой. Это очень удобный инструмент. Даже то, что мы видим в Украине, когда часть населения Донбасса натравливают на других украинцев, — это то же самое.

Да, очень неприятно, что чеченец убивает другого чеченца, несмотря на всю нашу историю. Но присутствуют и личные истории. Всегда находились чеченцы, которые пострадали от других чеченцев: у них убили родственника, и поэтому они примкнули к российской армии, чтобы отомстить. Во время второй русско-чеченской войны многие люди, которые в первую войну воевали против России, пошли служить российской армии.

Джохар Дудаев — супергерой чеченского народа. Но он служил в советской армии и дошел до звания генерала. Когда у него появился настоящий шанс выбирать, он пошел по пути независимой Чечни. Мы не можем заранее знать, каким окажется человек и перед каким выбором он окажется.

«Я бы сделал памятник предателям»

— В случае падения режима перед чеченским обществом неизбежно встанет вопрос: что делать с силовиками, чиновниками и другими участниками репрессий? Как избежать коллективной мести?

— Может быть, [акторов репрессий] простят, а может быть, нет. Все зависит от контекста. Но я бы сделал в Чечне памятник предателям. Есть памятники героям, тогда почему бы не сделать памятник предателям? Там будут все эти имена: Кадыров, Даудов и остальные. Было бы здорово, чтобы люди не забыли. Это тоже важно.

— Участие чеченцев в репрессиях против других чеченцев привело к глубокому кризису доверия. В обществе, где человек не знает, от кого ждать доноса или преследования, разрушаются прежние связи и солидарность.

— Конечно, это влияет. Как и в любой диктатуре. Ты порой не доверяешь даже стенам. Иногда думаешь: «Может быть, я думаю слишком громко?» Это уже не культурное и не традиционное. Это про диктатуру, тоталитаризм, давление, репрессии. В какой-то момент люди скажут: «Нет, все, так жить невозможно». Либо произойдут события, которые все изменят, и мы будем думать: «Как мы вообще могли так жить и шарахаться от самих себя?» Чеченское общество резко менялось. Люди восьмидесятых и девяностых, нулевых, десятых и сегодняшнего времени — очень разные. У них разный уровень доверия.

— Какая система должна разбирать преступления прошлого?

— Пенитенциарная и законодательная система современного государства кажется мне намного эффективнее традиционной. Такая система должна выполнять все цели наказания: восстановление социальной справедливости, исправление и предупреждение новых преступлений.

Традиционная система наказания носит скорее рекомендательный характер. Поэтому она нестабильна и может меняться в зависимости от того, как ее понимают люди. Есть люди из горных сел, с равнины, из города или другой страны. В зависимости от места традиции могут восприниматься по-разному.

— И напоследок: что бы вы ответили людям, которые до сих пор считают, что Чечне нужна не свобода, а «жесткая рука»?

— А почему людям, которые так говорят, самим не нужна такая рука? Вот вам конкретно она нужна? Мне лично не нужна. Никому не нужна не жесткая рука. Всем нужно образование. Нужна массовая ликвидация безграмотности. Вот что на самом деле нужно, чтобы жить в лучшем будущем.

Жесткая рука превращается в жестокую, с которой в итоге жить невозможно.

Сначала она может показаться приятной, потому что устанавливает какой-то порядок. Но потом начинает душить и давить. Ты уже не можешь развивать свои идеи, думать и говорить. Когда кто-то рассуждает о Чечне и считает, что там обязательно начнется ужас, пусть посмотрит на Путина и на то, что он делает с Россией.

Говорят: если Чечня станет независимой, там начнутся тотальная бесконтрольность и беспорядок. Хорошо. А сейчас что? Сейчас круто? Сейчас мы живем в раю, где все здорово? Если уже на то пошло, лучше установить хотя бы собственный порядок, чем дальше терпеть и все равно жить в насилии, которое государство применяет в одностороннем порядке.

Вместо жесткой руки я выбираю образование.